Древняя Русь. От «вождеств» к ранней государственности. IX—XI века - Евгений Александрович Шинаков

4. Наличие значительного количества избыточного продукта в распоряжении знати, то есть ее независимость от общества

5. Обычай последнего выплачивать дань вышестоящей этническо-сакральной организации и участвовать в ее военных предприятиях

В VIII в., при переходе от Пеньковской и колочинской культур к одновременно формировавшимся салтово-маяцкой и роменско-боршевской, а также как бы контактной между ними и в наибольшей степени отражавшей пеньковско-антские традиции волынцевской культуре, приоритет переходит к тюрко-болгарской потестарной культуре. Ее, как и иные кочевнические многоэтничные структуры, отличают приверженность к власти одного легитимного рода; привычка инкорпорировать в свой состав иные этнопотестарные суборганизмы; четкие, в том числе и ранговые, внешние отличия военно-аристократической верхушки; всеобщая вооруженность народа. Происходит начавшееся еще в конце существования Пеньковской культуры усиление роли тюрко-аланского компонента, выраженного так называемой «пастырской керамикой», в славяно-балтской (или прабалто-славянской) среде выразившееся в вычленении волынцевской культуры и расширении ее ареала на северо-запад и север, параллельно и как бы «внутри» роменско-боршевской. Лишним доказательством тюрко-славянского синтеза является не так давно исследованное тенгрианское святилище болгар в Судаке, в заполнении которого встречена не только пеньковская, но и колочинская керамика (Баранов, Майко, 1994). Начинается естественный синтез славяно-балтских и болгаро-аланских этнокультурных и этнопотестарных традиций, позднее использованный и получивший государственное регулирование в недрах Хазарского каганата.

Как мы видим, для потестарной предыстории Юго-Востока важен не столько этнический, сколько «политический» момент. Потестарные традиции смешивались, наслаивались друг на друга, передавались от поколения к поколению, накапливались, но редко прерывались. Для этой зоны археологически и исторически не прослеживается следов опустошительных нашествий, разгрома и уничтожения этносов и, соответственно, их потестарных традиций (за исключением, по Иордану и Феофилакту Симокатте, антоготского и антоаварского конфликтов). Скорее, мы имеем дело со сменявшими друг друга корпоративно-эксплуататорскими и многоуровневыми властными структурами. В этой связи можно высказать предположение, что у наиболее тесно контактировавших с болгаро-аланским миром северян — этих основных носителей ромейской культуры — родовые связи если и имели значение, то только в аналогичном потестарном аспекте, а не структурообразующем социальном, как, вероятно, у радимичей.

Этническая природа северян чаще всего определяется исходя в основном из их названия. Исторические и археологические данные при этом вторичны и подбираются в зависимости от этнонимической гипотезы. Можно отметить четыре главных варианта их происхождения: 1) автохтонно-славянский, восходящий к антам-пеньковцам, черняховцам и даже зарубинцам (с учетом их временного ухода на север при нашествии готов и возврата оттуда) (П.Н. Третьяков, Б.А. Рыбаков, Д.Т. Березовец и др.); 2) западнославянско-висленский (Сенаторский, 1923); с «прямой» версией — через Северо-Западную зону вместе с кривичами, «от них же и север» (ПСРЛ. Т. 1. Л. 5), и через «Дунайский котел» (Щавелев, 1996); 3) «иранский» (В.В. Седов, Н.М. Багновская); 4) болгаро-дунайский («северии» — одна из потестарных единиц «союза семи племен») (Трубачев, 1992).

Археологически зарождение северян-роменцев уже в восточноевропейской среде (от культуры Корчак) постулируют также И.И. Ляпушкин и И.П. Русанова, хотя и для более позднего (конец VIII в.) периода, считая не только пеньковскую, но и наследовавшую ей волынцевскую культуру неславянскими. Особо следует отметить работы, в которых подчеркивается разноэтнично-политический характер Северянского союза. В частности, В.В. Приймак на археологических материалах проводит такую точку зрения: «Анализ погребального обряда показал неоднородность населения ромейской культуры, что может быть обусловлено его подосновой (волынцевские памятники несут на себе явные следы нескольких компонентов)… Такая неоднородность так же проявляется… в домостроительстве» (Приймак, 1997 а. С. 30).

Н.М. Багновская включает в Северянский союз радимичей и вятичей (Багновская, 2014). Косвенно связь с «северой» кривичей, с одной стороны, вятичей и радимичей — с другой, вытекает и из сравнительно новой, протобалто-славянской концепции Г.С. Лебедева, отметившего «двойственное» этноязыковое положение этих трех этникосов по ПВЛ (Лебедев, 1989. С. 112). Поскольку летопись действительно подчеркивает в одном месте генетическое родство кривичей и северян (ПСРЛ. Т. 1. Л. 4), а в другом — сходство на уровне обычаев и обрядов «северы» с радимичами и вятичами (Там же. Л. 5), то потестарно-типологически летописный «север», скорее всего, логичнее поместить между этими двумя группами племен.

Археологически проблема происхождения типо-этнокультурных особенностей поздней потестарности Левобережья замыкается в основном на волынцевских древностях, имеющих двойственное — местное (относительно) пастырское и пришлое — салтовское или именьковское (среднеповолжское) происхождение. В.В. Приймак считает возможным говорить для VIII в. о «сложном вождестве» с центром в Битице, во главе с волынцевским дружинным элементом, но включающем и иные по этносу (в том числе славянские) племена с собственной потестарной суборганизацией. Называется даже форма получения правящей верхушкой избыточного продукта и одновременно главный способ реализации власти — «полюдье». В то же время подчеркивается зависимость от Хазарского каганата, хотя данный автор и не считает, в отличие от Д.Т. Березовца (Березовец, 1965), Битицу опорным пунктом хазарского владычества и местом дислокации хазарского воинского контингента.

В целом соглашаясь с абрисом этой концепции, позволим некоторые коррективы, связанные с неразработанностью и неточностью внутренней хронологии волынцевских древностей и их верхней границы. Обратим, прежде всего, внимание на характер размещения волынцевских древностей (Седов, 1995), которые, кстати, в территориально-хронологическом плане стыкуются не только с роменскими, но и сахновскими (Полянскими?) (на Правобережье), колочинскими (прабалто-славянскими) в Среднем Подесенье, а также финно-угорскими (на Верхнем Дону). Верхнюю границу колочинских древностей в некоторых микрорегионах следует, вероятно, поднять — по крайней мере, до второй половины IX в.: в противном случае образуется хронологическая лакуна в 150 лет между ними и роменскими поселениями, которую немногочисленные волынцевские памятники никак не могут заполнить. Артефактов, подтверждающих данную абсолютную дату, нет, как, однако, нет и ее опровергающих. Симбиоз колочинско-волынцевско-роменской керамики в таких поселенческих агломерациях, как Посудичи на Вабле или Хотылево (Гасома) в Брянском ополье, — косвенное подтверждение первого положения, так как роменские лепные сосуды в Среднем Подесенье чаще встречаются совместно с шестовицкой и местной раннекруговой и в то же время — колочинской керамикой.

Кроме достаточно компактного ядра культуры в междуречье Сейма и Ворсклы с центром в Битице и открытым выходом в салтовский ареал, остальные памятники волынцевского типа составляют шесть групп, оконтуривающих предполагаемые, но вполне стыкующиеся с реалиями границы Хазарского каганата: Правобережье в районе Киева, бассейн р. Снов (правый приток Десны), Брянское ополье, Верхняя Ока, Верхний Дон, Среднее Поволжье (Смирнов, 1968). От основного ядра культуры эти группы отделены роменскими, колочинскими, боршевскими древностями, а то и вообще слабозаселенными либо степными пространствами. Данная территория на своем западном участке, отчасти и на юго-востоке, совпадает с границами «взятой на себя» русскими князьями хазарской дани со славян, очерченными по более поздним дружинным камерным захоронениям В.Я. Петрухиным (Петрухин, 1987; 1995а, б). В этой же зоне преимущественно и встречаются варварские (скорее всего, хазарской чеканки)